Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит:
Забыт и свет и шумный бал,
А глаз меж тем с нее
не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там
такое?» —
«Ну, что
бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
А что? Да
так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы
такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой
бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас
так любит…
как родной!
«И полно, Таня! В эти лета
Мы
не слыхали про любовь;
А то
бы согнала со света
Меня покойница свекровь». —
«Да
как же ты венчалась, няня?» —
«
Так, видно, Бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в церковь повели.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар,
как будто
бы они отхватали
не переводя духа станцию.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».
Если
бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили
бы столько усилий для него,
как вы для добыванья своей копейки!.. да умели
бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием,
не жалея себя,
как вы
не жалели для добыванья своей копейки!..
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том,
как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен
такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда
как рука седьмого
так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…»
Так вот происшествия! Но только если
бы вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я вся перетревожилась.
— То есть, если
бы он
не так со мной поступил; но он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и
не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
—
Так как моя бричка, — сказал Чичиков, —
не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте мне взять у вас коляску. Я
бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.
—
Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно
не мог понять,
как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я
бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
На что
бы, казалось, нужна была Плюшкину
такая гибель подобных изделий? во всю жизнь
не пришлось
бы их употребить даже на два
таких имения,
какие были у него, — но ему и этого казалось мало.
— И
такой скверный анекдот, что сена хоть
бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле,
как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает,
как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
Если
бы терзаемому палящей жаждой влил кто в засохнувшее горло струю ключевой воды, то он
бы не оживился
так,
как оживился бедный Чичиков.
Заметив и сам, что находился
не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но
таким ленивым и вялым голосом,
как будто
бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо —
как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак
не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая
бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?
Говорили они все как-то сурово,
таким голосом,
как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав
таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие,
как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе
не ароматический.
Черты
такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун,
как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно
бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую
бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги,
каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя
не так поведет,
так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого
не буду, да и
не люблю: это было
бы с моей стороны и бессовестно. Я от вас
не скрою также и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно,
так что вы почитайте их
как бы умершими. Поэтому-то я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.
Он то и дело подливал да подливал; чего ж
не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые
так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола —
как бы ни в чем
не бывали, точно выпили по стакану воды.
— Да
как сказать — куда? Еду я покуда
не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти,
так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть
как бы живая книга, вторая наука.
…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ,
какие по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших,
так, чтобы я за них платил подати. А чтобы
не подать
какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости,
как бы эти души были живые.
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом
так же красным,
как самовар,
так что издали можно
бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар
не был с черною
как смоль бородою.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в
какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы
не знаете, что у вас делается,
так мы спросим у других.
Если
бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она
бы не поразила
так,
как эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату.
Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парид [
Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть — все было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии
как бы еще усиливала его красоту. Но, несмотря на все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения
не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и
не оживили его.
Не загляни автор поглубже ему в душу,
не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света,
не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому
не вверяет человек, а покажи его
таким,
каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все были
бы радешеньки и приняли
бы его за интересного человека.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак
не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее
так горячо, что тот уже
не знал,
как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что
не худо
бы купчую совершить поскорее и хорошо
бы, если
бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Я придумал вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки
не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших…
Так, если, например, ваше превосходительство передадите мне их в
таком виде,
как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я
бы тогда эту крепость представил старику, и он,
как ни вертись, а наследство
бы мне отдал.
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть
бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем
не было души, или она у него была, но вовсе
не там, где следует, а,
как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта
такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее,
не производило решительно никакого потрясения на поверхности.
Нельзя утаить, что почти
такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом
так,
как будто
бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его,
как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности.
Что сами благодаря этой роскоши стали тряпки, а
не люди, и болезней черт знает
каких понабрались, и уж нет осьмнадцатилетнего мальчишки, который
бы не испробовал всего: и зубов у него нет, и плешив, —
так хотят теперь и этих заразить.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если <
бы> вы взялись за должность свою
таким образом,
как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас
бы появилась деятельность, и вас никто из людей
не в силах <был
бы> охладить.
Может быть, некоторые читатели назовут все это невероятным; автор тоже в угоду им готов
бы назвать все это невероятным; но,
как на беду, все именно произошло
так,
как рассказывается, и тем еще изумительнее, что город был
не в глуши, а, напротив, недалеко от обеих столиц.
— Бог приберег от
такой беды, пожар
бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел,
как уголь, а
такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
Я и в университете был, и слушал лекции по всем частям, а искусству и порядку жить
не только
не выучился, а еще
как бы больше выучился искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да комфорты, больше познакомился с
такими предметами, на которые нужны деньги.
— Да чтобы с одного боку она, понимаешь — зарумянилась
бы, а с другого пусти ее полегче. Да исподку-то, исподку-то, понимаешь, пропеки ее
так, чтобы рассыпáлась, чтобы всю ее проняло, знаешь, соком, чтобы и
не услышал ее во рту —
как снег
бы растаяла.
«Нет, если
бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь
бы я
не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли
бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю,
так же
бы растратил,
как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
Скажите им
так,
как бы вы
не пред ними, а пред самим Богом принесли свою исповедь.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов
не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал
бы тебя черт с твоим почтением!» Но
так как гостеприимство у нас в
таком ходу, что и скряга
не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»
«Я
бы ему простил, — говорил Тентетников, — если
бы эта перемена происходила
не так скоро в его лице; но
как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С этих пор он стал замечать всякий шаг.
На всех их были золотые прорезные кресты, золотыми прорезными цепями прикрепленные к куполам,
так что издали сверкало,
как бы на воздухе, ни к чему
не прикрепленное, висевшее золото.
Никто
не видал, чтобы он хоть раз был
не тем, чем всегда, хоть на улице, хоть у себя дома; хоть
бы раз показал он в чем-нибудь участье, хоть
бы напился пьян и в пьянстве рассмеялся
бы; хоть
бы даже предался дикому веселью,
какому предается разбойник в пьяную минуту, но даже тени
не было в нем ничего
такого.
Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое,
не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было
бы так замашисто, бойко,
так вырвалось
бы из-под самого сердца,
так бы кипело и животрепетало,
как метко сказанное русское слово.
— Ну нет,
не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев,
так вы
таких людей
не сыщете: машинища
такая, что в эту комнату
не войдет; нет, это
не мечта! А в плечищах у него была
такая силища,
какой нет у лошади; хотел
бы я знать, где
бы вы в другом месте нашли
такую мечту!
—
Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на> вас, а
так как вы хотели
бы послужить,
как говорите сами,
так вот богоугодное дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же это похоже?
Как же оставлять дело, которое только что началось? Если уже избрана цель,
так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы
не отыщете теперь во всем свете
такого, который
бы не плевался.
Не один господин большой руки пожертвовал
бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со всеми улучшениями на иностранную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь
такой желудок,
какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни за
какие деньги, нижé имения, с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть
такого желудка,
какой бывает у господина средней руки.
— А тебя
как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья
не было на усмешку, а точно
как бы человек, доставши себе в нос насморк и силясь при насморке чихнуть,
не чихнул, но
так и остался в положенье человека, собирающегося чихнуть.